Бернард Вербер

http://metronorma.ru/ профессиональная приемка квартир.

 



Бернард Вербер
Дыхание богов

(en: "The Breath of the Gods", fr: "Le Souffle Des Dieux"), 2005

 

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 |

 


57-я страница> поставить закладку

 

- Значит, мы не так уж высоко себя ценим.

Я вспоминаю, что видел на континенте мертвых, когда был танатонавтом. Во время суда над мертвыми архангелы приказывают душам самим судить свою прошедшую жизнь. Души менее снисходительны к себе, чем официальные судьи. Многие согласны страдать в следующей жизни, чтобы искупить совершенные грехи. Мы очень суровы к себе по окончании жизни. Теперь мы знаем, о чем шла речь, и знаем, что совершили хорошего и плохого. Мне кажется, я никогда не испытывал к себе уважения, пока был жив. И даже когда был ангелом. И даже когда был богом. Я всегда существовал с мыслью, что я отвратителен.

Другой я смотрит на меня с некоторым презрением. Наверное, так я смотрел на Рауля перед тем, как разбил ему лицо.

- Возможно, это ключ к решению задачи. Мы должны любить себя, - говорю я.

- Отлично. Но тогда я должен тебе кое в чем признаться. Я никогда не любил себя.

- Я знаю. Со мной было то же самое.

- Я никогда не считал себя красивым. Не считал себя умным. Мне кажется, что я сдал экзамены в школе и университете только потому, что мне повезло.

- Я захожу дальше. Я всегда считал себя жуликом, который обманывает окружающих.

- Кому ты это рассказываешь!

- И мне есть в чем тебя упрекнуть.

- Давай-давай, сейчас самое время.

- В твоем прошлом есть вещи, которые очень мне не нравятся. Помнишь, ты ничего не ответил, когда тот тип оскорблял тебя.

- И что?

- Ты должен был защищать себя. Никто не имеет права выказывать тебе неуважение.

- Я помню, о чем ты говоришь. Хочу тебе напомнить, мне тогда было 7 лет.

- Ну и что? Ты и дальше вел себя как трус. Мне всегда не нравилась эта твоя манера тушеваться вместо того, чтобы отстаивать свои права.

- Это ты говоришь? Вспомни, когда тебе было 8, ты ударил толстого мальчика, которого все дразнили жиртрестом! Тебе всегда хватало храбрости бить тех, кто уже и так стал козлом отпущения.

- Жиртрест? Да его все били, на каждой перемене. Я что, один должен был его пожалеть? Он был смешон! Глупости какие… К тому же ему нравилось, что его бьют. Он смеялся, когда его лупили.

- Жиртрест… Как ты думаешь, кем он стал?

- Не знаю… Булочником?

- Он наверняка был несчастен всю жизнь, его все травили.

- Но в этом виноват не только я. Весь класс, тридцать человек. Даже девчонки били его.

- Значит, одна тридцатая вины на тебе. Ты тоже участвовал в травле.

- Я не так уж и виноват!

- У меня к тебе есть и другие претензии. Почему ты не стал заниматься любовью раньше? Ты начал довольно поздно – в двадцать лет.

- Я хотел, чтобы впервые это случилось с красивой девушкой.

- Ты отказывал множеству красивых девушек, которым очень нравился.

- У меня был свой романтический сценарий в голове.

- Вот именно. Ты презирал девушек, которые проявляли к тебе интерес, и влюблялся в стерв. Уже тогда ты заглядывался на юных афродит.

- Мне нравятся девушки с характером.

- В глубине души ты мазохист. Целуешь руку, которая наносит тебе удары, и кусаешь ту, которая тебя гладит.

- Неправда. Если у нас начинались проблемы, я прекращал отношения.

- Да, но ты давал этим проблемам развиться. Вместо того чтобы с самого начала проявить твердость.

- Ты ничего не прощаешь, да?

- На работе тебе никогда не хватало смелости заявить о себе.

- Ты помнишь, с кем я работал? Это были просто убийцы. Они грызли друг другу глотку, чтобы выслужиться перед начальником. Я не желал участвовать в этой игре.

- Поэтому все грызли тебя. Твоя территория становилась меньше с каждым днем.

- Ладно, я никогда не был бойцом, я не мог ни защитить себя, ни вызвать чью-то симпатию, ни захватить чужую территорию. Ты не любишь меня именно за это?

- И за это тоже. Но хуже всего то, что ты считал свою слабость некой разновидностью доброжелательного отношения к окружающим. Но мне ты можешь не морочить голову. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты просто-напросто трус.

- Замечательно. Ты вынес мне приговор, теперь ты меня казнишь. Убьешь меня? Ты прекрасно понимаешь, что нам не выгодно драться друг с другом.

Вдруг он дает мне пощечину. В ответ я бью его кулаком. Он прекращает драку.

- Почему ты сделал это? - спрашиваю я.

- Это наказание за трусость. Давай ударь еще, и я уничтожу себя. И ты уничтожишь себя. Речь идет не о том, чтобы победить, а о том, чтобы заплатить по старым счетам.

Он снова кидается на меня и пытается ударить. Я уворачиваюсь.

- Мерзавец, - говорит он.

- Сам мерзавец, - отвечаю я.

Он бьет меня под ребра так, что у меня перехватывает дыхание. Я даю сдачи. Он разбивает мне губу. Я бью его в челюсть. Мы катаемся по земле. Удары становятся все сильнее.

Я жесток к себе больше, чем был, например, к Раулю. Я бью, чтобы сокрушить. Я одерживаю верх, и в тот момент, когда я собираюсь размозжить череп противника, меня на секунду посещает сомнение. Как Теотима, во время боксерского поединка. Как Освободителя во время осады столицы орлов. Я не испытываю к нему ненависти. Я не испытываю к себе такой ненависти, чтобы уничтожить себя.

Мы встаем, поддерживая друг друга.

- Видишь, теперь я защищаюсь. Я не позволяю оскорблять себя.

- Ты так ненавидишь меня? - спрашиваю я, ощупывая разбитую губу.

- Ты даже представить себе не можешь как.

- По крайней мере, мы должны выяснить все до конца. Выкладывай все как есть. Я больше не хочу драться.

Я протягиваю ему руку. Он смотрит на нее, но медлит пожать. Он долго смотрит мне в глаза. Мне кажется, он еще не готов стать моим другом. Я продолжаю протягивать ему руку в знак добрых намерений. Мне кажется, что проходит много времени, прежде чем он медленно поднимает свою руку и пожимает мою.

- Ну и что мы будем делать? - говорит он, отпуская мою руку.

Я озираю нашу тюрьму.

- Мы должны выйти отсюда вместе, мы приговорены к сотрудничеству.

- Самое забавное, что я, пожалуй, впервые склонен доверять себе, - отвечает он.

- Все-таки, чтобы попасть сюда, нам пришлось пройти немало испытаний. - Я начинаю говорить «мы». - Никто еще не был здесь до нас. Мы в одиночку оседлали Пегаса. Мы были одни, когда встретили циклопа.

- Верно.

- Значит, мы не такое уж ничтожество. Рауль, которым мы так восхищались, не смог этого сделать.

- Даже Эдмонд Уэллс, даже Жюль Верн потерпели поражения там, где мы дошли до цели.

- Даже Афродита. Даже Гера. Все они опустили руки. А мы… мы смогли это сделать. У НАС ПОЛУЧИЛОСЬ!

Он странно смотрит на меня.

- Знаешь, что мне больше всего нравится в тебе? Меня застает врасплох это «ты». Я должен был

сказать это первым. Он опередил меня.

- Нет. Расскажи.

- Твоя скромность. Зевс признал это: чтобы разгадать загадку, нужно быть смиренным.

- А знаешь, что я больше всего люблю в тебе?

- Ты не обязан хвалить меня в ответ.

- Твою способность все подвергать сомнению, докапываться до сути. Как быстро мы прекратили нападать друг на друга и принялись искать решение!

- Хорошо. Мы в тюрьме, и мы выйдем отсюда вместе, даже если Зевсу нужен только один. Идет? - спрашивает он.

- «Ты и я. Вместе против идиотов». Это ни о чем тебе не напоминает?

Пароль танатонавтов взвивается в моем мозгу, как знамя, которое некогда принесло мне удачу.

- «Любовь – как шпага, юмор – как щит», - добавляю я.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на ключ. Мне даже не приходится говорить, мне кажется, что мы можем общаться при помощи телепатии.

Я подсаживаю его, он лезет наверх так же неловко, как это сделал бы я. К счастью, он не очень тяжел. Я почти без сил, но мне все-таки удается удерживать его.

Он нашаривает опору, цепляется за верхние прутья и наконец ему удается столкнуть ключ вниз.

Вдвоем мы вставляем его в замок и поворачиваем.

Замок падает, мы свободны.

- Пойдем вместе, и будь что будет, - предлагаю я. Мы вдвоем стоим перед Зевсом.

Царь богов с удивлением смотрит на нас.

- Я же сказал, что должен остаться только один, - напоминает он.

- Теперь либо мы оба, либо никто, - отвечаю я. Зевс наклоняется вперед. Мои слова развеселили

его.

- Интересно, по какому праву вы, маленький ученик, оспариваете законы Олимпа?

- Потому что я люблю его больше, чем вас, - отвечает мой двойник.

- Жаль. В таком случае вы вынуждаете меня…

Царь богов хватает молнию и, прежде, чем я успеваю вмешаться, превращает в кучку дымящегося пепла мое другое «я». А может быть, меня?

- Браво. Ты прошел испытание. Теперь я хочу показать тебе дворец.

Мы снова спускаемся, Зевс открывает левую дверь.

- Чтобы как следует понять то, что я тебе покажу, - говорит он, - хорошенько запомни: главная задача Вселенной – быть местом, где разворачивается представление, которое развлекает богов.

109. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ: ГЛАДИАТОР

«Чего хочет народ? Хлеба и зрелищ». Эти известные слова – свидетельство того, что в Древнем Риме игры, проходившие на арене цирка, были событием чрезвычайной важности. Люди съезжались со всего мира, чтобы увидеть гладиаторов. В день открытия Колизея в жертву было принесено не только множество людей, но и бессчетное количество львов, специально для этого привезенных с Атласских гор. Колизей был оборудован системой подъемников, которые поднимали и опускали хищников, гладиаторов и декорации.

Нередко «спонсорами» представлений выступали политики, стремившиеся повысить свою популярность.

Рано утром гладиаторы завтракали в огром ном зале, куда допускалась публика. Зеваки даже могли пощупать их бицепсы. Зрителям так было удобнее заключать пари. Гладиаторы были скорее тучными, чем мускулистыми, жир позволял им перенести больше ран, прежде чем погибнуть. Режиссеры, специализировавшиеся на гладиаторских боях, организовывали поединки, ставя маленького и увертливого в пару с неповоротливым тяжеловесом или несколько противников против одного, исключительно способного. Историки подсчитали, что в живых осталось не более 5% гладиаторов. Они становились популярнейшими личностями, получали свободу и богатство.

Между полуднем и двумя часами дня для того, чтобы зрители могли расслабиться, устраивали «Meridioni», публичные казни. Режиссеры старались, чтобы и уголовников казнили как можно более жестоко и зрелищно. Во время этой «интермедии» разносчики ходили между скамьями и торговали едой.

После перерыва возобновлялись гладиаторские бои.

Вечером, после того как проигравшие были добиты, зрители могли намочить хлеб в крови побежденных, перенасыщенной мужской энергией, - считалось, что это возбуждает чувственность.

Популярность римского цирка была так велика, что во многих других городах Италии также были спешно возведены цирки. Менее богатые города, которые не могли покупать атласских львов, довольствовались альпийскими медведями или, в крайнем случае, быками.

Однако казни с участием медведей и быков создавали некоторые проблемы – они длились намного дольше. Эти животные не привыкли охотиться на человека, поэтому они лишь ранили его вспарывали бок но не убивали.

Интересно, что первые христиане не выступали против подобных представлений и не сочувствовали гладиаторам. В нескольких текстах, осуждающих это зрелище, оно называется просто «бессмысленным развлечением».

Напротив, театр подвергся однозначному осуждению как нечестивое занятие. Актеров, и мужчин, и женщин, приравняли к проституткам. Перед смертью над ними не совершали соборования. Их не хоронили на христианских кладбищах.

Эдмонд Уэллс.

«Энциклопедия относительного и абсолютного знания», том V

110. ЦАРСКИЙ ДВОРЕЦ

Зевс приводит меня в зал, в центре которого стоит золотая подставка с покоящимся на ней шаром диаметром в один метр.

Он предлагает мне рассмотреть его.

Я достаю анкх и склоняюсь над стеклянной оболочкой.

- Вот зрелище, которое нечасто увидишь, - говорит он.

Шар похож на сферу, внутри которой должна быть планета, но внутри ничего нет, только то, что я бы назвал «черным воздухом». Я дотрагиваюсь до шара, он ледяной.

- Прекрасно, не правда ли?

- Что это?

- Настоящее «Ничто», - объявляет Зевс. - Ни света, ни звука, ни тепла, ни материи, ни энергии. Это встречается чрезвычайно редко и потому необыкновенно ценно. Повсюду есть хоть что-нибудь. Немного газа. Немного света. Немного шума. Мечта. Идея. Мысль. А здесь – ничего, абсолютная тишина. Полная темнота. Место, где нет человеческой глупости, амбициозности богов, здесь даже нет воображения. Место, где даже я становлюсь бессильным. Пустая сцена, на которой может начаться любое представление. Ты представляешь себе, какой потенциал таит в себе это «Ничто»? Это чистота, достигшая апогея.

Зевс гладит шар, словно огромный рубин.

- И вот в чем парадокс. Когда у тебя есть все, то начинаешь желать… ничто.

Я замер.

- Ты скажешь: зачем мне шар, в котором спрятано «Ничто»? Я отвечу тебе. Чтобы создать новую вселенную.

Я начинаю понимать.

- Потому что вселенная может возникнуть только из ничего.

Я смотрю на черный шар.

Вспоминаю фразу из «Энциклопедии»: «Если Бог всемогущ и вездесущ, может ли он создать место, где бессилен и где его нет?»

Вот в чем проблема. Определяешь себя не только в силу того, что ты есть, но и в силу того, что тебя нет. Бог – это все, и он может определить себя через любое место во вселенной, где ничего нет.

 

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 |
Купить в интернет-магазинах книгу Бернарда Вербера "Дыхание богов":